Белосток и Львов

22nd Июнь 2017     Автор:
Белосток и Львов

 

Советский Союз готовился к защите, но не к нападению

Анатолий Вассерман

Неудачное для нас начало Великой Отечественной войны породило множество легенд о причинах катастрофы. При всём их разнообразии основными остаются две темы. Ещё в 1956-м Никита Сергеевич Хрущёв красочно рассказал о полной уверенности Иосифа Виссарионовича Джугашвили в лояльности Адольфа Алоизовича Хитлера и невозможности его нападения на нашу страну. Спустя почти полвека всклепавший на себя псевдоним «Виктор Суворов» Владимир Богданович Резун — вслед за Паулем Йозефом Фридриховичем Гёббельсом — заявил: СССР сам готовился напасть на Германию, и катастрофа вызвана тем, что немцы нас опередили и ударили в самый неудобный для нас момент. Между тем существует вещественное доказательство ложности обеих этих версий. Два географических названия — Белостокское и Львовское воеводства — достаточны, чтобы понять: руководители Советского Союза ещё в 1939-м сознавали неизбежность немецкого нападения, знали по меньшей мере одно из мест предстоящего удара, готовились его отражать сразу после начала — но ни в коем случае не до того.

 

Линия Кёрзона

Начать исследование приходится издалека. Ещё в 1919-м Джордж Натаниэл Алфредович Кёрзон — пятый барон Скарсдэйл, первый (то есть удостоенный титула за собственные заслуги, но с правом передачи его по наследству) маркиз Кедлстон, в тот момент министр иностранных дел Великобритании — предложил провести границу между Россией и отделяющейся от неё Польшей по этническому принципу. В районах, примыкающих к границе с востока, должно преобладать русское население, в районах к западу от неё — польское.

В те времена речь шла именно о поляках и русских. В то, что украинцы и белорусы не русские, веровали разве что немногочисленные нацисты польской выучки да столь же немногочисленные поверившие им коммунистические отморозки. Скажем, Владимир Ильич Ульянов не только верил в польскую легенду, но и сумел заразить ею довольно многих серьёзных людей.

Строго говоря, были к тому и серьёзные с коммунистической точки зрения политические причины. Идею мировой революции западные пропагандисты объявили реинкарнацией русской имперской экспансии. Революционеры, издавна провозгласившие свою родину тюрьмой народов (что ни в малейшей степени не сооответствовало истине: такого титула заслуживают только колониальные империи вроде Англии с Францией, но никак не континентальные), угодили в ловушку собственной агитации. Потому они оказались вынуждены не разъяснять качественное различие между двумя типами империй, а рассказывать о столь же качественном отличии советской власти от имперской: мол, при социализме народы расцветают. Это, конечно, соответствует действительности: социализм не содержит встроенных механизмов ущемления по какому бы то ни было — в том числе и национальному — признаку. Но практически все народы России, чьё положение действительно улучшилось благодаря социализму, почти неведомы за пределами страны. Пришлось строить витрину процветания искусственно, делая независимыми нациями части русского народа, достаточно крупные, чтобы их даже из-за рубежа замечали. И в первую очередь провозгласили отдельным те части русского народа, что уже рекламировались нашими оппонентами как отдельные.

Впрочем, независимо от того, именовать ли украинцев или белорусов отдельными народами или признать их очевидное единство с остальными русскими, линия Кёрзона от этого не меняется. Хотя бы потому, что польский народ вполне отчётливо отличается от всех ветвей русского, а потому граница польского большинства видна невооружённым глазом.

Поэтому идею Кёрзона первоначально признали логичной и одобрили все заинтересованные стороны. Включая Россию (с Белоруссией и Украиной, чей статус в тот момент оставался гадательным) и Польшу.

К сожалению, польский аппетит далеко не всегда согласуется со здравым смыслом. Поэтому ещё осенью 1919-го польские войска вторглись на русскую территорию. Правда, они заручились формальным приглашением одного из южнорусских сепаратистских вождей — национал-социалиста Симона Васильевича Петлюры. Но к тому времени его поддержка в народе давно зашкалила куда ниже нуля. Поэтому войска под командованием бывшего социалиста Юзефа Клеменса Юзеф-Винцентовича Пилсудского уже в начале 1920-го оказались выбиты на запад от всё той же линии Кёрзона.

К сожалению, первоначальные успехи нашей армии сыграли с нею злую шутку. Западный фронт под командованием Михаила Николаевича Тухачевского далеко оторвался от тылов. Тухачевский — командир блестящий, но всю жизнь недооценивающий экономическую сторону войны — даже не понял причину назревающих осложнений. Он попросил председателя Революционного военного совета Лейбу Давидовича Бронштейна передать в подчинение Западного фронта первое в мире крупное конномеханизированное формирование — Первую конную армию под командованием Семёна Михайловича Будённого при комиссаре Климентии Ефремовиче Ворошилове. Хотя переброска столь крупного соединения только осложнила бы логистические — снабженческие — проблемы Западного фронта. Поэтому командующий Юго-Западного фронта — будущий (как Будённый, Ворошилов и Тухачевский) член первой пятёрки Маршалов Советского Союза — Александр Ильич Егоров предложил использовать Первую Конную — взять крупнейший город на юге Польши Львова, после чего можно было бы перебросить войска всего фронта по магистралям, не используемым для снабжения войск Тухачевского. Комиссар фронта Иосиф Виссарионович Джугашвили поддержал это решение. Но Тухачевский даже после ограничения своего аппетита не согласился соответственно урезать амбиции, а продолжал движение, растягивая коммуникации. Где тонко, там и рвётся. Войска Пилсудского, получив от Франции немалую долю оставшихся от Мировой войны оружия и боеприпасов, да ещё и консультации члена французского генштаба Максима Франсуа-Жозефовича Вейгана, отбросили советский Западный фронт задолго до того, как Юго-Западный подошёл ко Львову.

Добрая сотня тысяч советских солдат оказалась в польском плену (и около половины выжило). По новому мирному договору граница пролегла куда восточнее линии Кёрзона. В последующую пару десятилетий польские власти пытались всеми доступными средствами полонизировать местное население, чья русская сущность была более чем очевидна. Правда, добились они только формирования фанатичного антипольского подполья в Галичине, впоследствии плавно превратившегося в ультранацистское боевое формирование, готовое сотрудничать хоть с чёртом, лишь бы против любых соседей.

 

Естественный рубеж

Впрочем, история Украинской повстанческой армии, да и прочих проявлений галицкого нацизма, выходит далеко за пределы нынешнего исследования. Куда важнее наличие естественной — ощущаемой (а зачастую и признаваемой) всеми заинтересованными сторонами — границы Польши с Россией (в то время именуемой Союзом Советских Социалистических Республик) куда западнее официального межгосударственного рубежа.

Несколько лет назад публицист Алексей Анатольевич Кунгуров в книге «Секретные протоколы, или Кто подделал пакт Молотова–Риббентропа» довольно убедительно — даже несмотря на все полемические перехлёсты — показал: известный текст секретного протокола к договору от 1939.08.23 о ненападении между Германской империей и Союзом Советских Социалистических Республик сочинён в Соединённых Государствах Америки в начале 1946-го года — в рамках уже начинавшейся Третьей Мировой (Холодной) войны.

Этот очевидный факт сам по себе вовсе не отменяет возможность наличия каких-либо иных секретных соглашений в рамках того же договора. В конце концов, дипломатические переговоры всегда ведутся конфиденциально, и какие-то их компоненты даже сейчас обязательно остаются вне поля зрения общественности. А уж в те времена секретные дополнения к открытым договорам были общепринятой практикой в рамках многовековой традиции.

Но в чём можно быть совершенно уверенным — так это в том, что к договору от 1939.08.23 не приложено никаких секретных соглашений о разделе Польши. Просто вследствие полной ненадобности таких соглашений. Существует международно признанная польско-русская граница — линия Кёрзона. И СССР (по окончании Гражданской войны), и Германия ни разу не возражали против этой границы, то есть вполне согласны с нею. Что тут специально обсуждать?

1939.09.17 советские войска вошли на территорию, оккупированную поляками в 1920-м. На этих землях уже не было какой бы то ни было законной власти: и правительство Польши, и её высшее военное командование как раз в этот день бежало в Румынию, не оставив по поводу бегства никаких официальных распоряжений. Международная практика признаёт правительства в изгнании только при условии какого-либо формального указания на этот статус, данного ещё на своей земле. Таким образом территория Польши оказалась формально бесхозной, и ею можно было распоряжаться произвольно. Тем не менее у советских войск не было и не могло быть никаких причин двигаться западнее линии Кёрзона. Ещё в 1938-м Борис Савельевич Ласкин в марше танкистов из фильма «Трактористы» выразил официальную позицию страны:

Чужой земли мы не хотим ни пяди,

но и своей вершка не отдадим.

Немецкое военное командование сперва изрядно удивилось самому факту ввода советских войск. Начальник генерального штаба германских сухопутных войск Франц Максимиллианович Хальдер в своём личном дневнике — кстати, уникально выразительном документе, развеивающем немалую часть расхожих антисоветских пропагандистских мифов — даже гадал: что намерены делать эти загадочные русские и не придётся ли срочно уходить из Польши, дабы не оказаться меж двух огней. Кстати, из этих рассуждений видно: Хальдер, по служебному положению обязанный знать о возможности раздела Польши, не знал — значит, секретного протокола не было. Но краткого обмена телеграммами хватило, чтобы немецкие войска стали выходить всё к той же линии Кёрзона.

Уже 23-го сентября начались переговоры о взаимоотношениях двух держав в новых обстоятельствах, порождённых исчезновением Польши (на что сами немцы не рассчитывали: они до последнего момента полагали наивероятнейшим повтор чешского варианта, когда интересующая их часть земель и производств перешла в их собственность с одобрения всего запада, а на остальной территории возникло марионеточное, но формально самостоятельное, государство). 1939.09.28 подписан новый договор с красивым названием «О дружбе и границах». Дружба была чисто экономическая: до 1941.06.22 мы успели получить немало производственного оборудования, использованного для создания новейших видов вооружений против тех же немцев (так, башню Т-34 с длинноствольной 76.2-мм пушкой удалось создать благодаря закупке в Германии расточных станков, способных обработать погон — кольцевую опору — башни диаметром 1420 мм; переход к 85-мм пушке и трёхместной башне стал возможен благодаря закупке в 1943-м по ленд-лизу в Соединённых Государствах Америки расточных станков для погона диаметром 1600 мм). Граница же — как и следовало ожидать — пролегла в основном по линии Кёрзона.

В основном — ибо оказалось на ней два выступа к западу: Белостокское и Львовское воеводства.

 

Этническая обстановка

Занятие Львовского воеводства ещё можно объяснить ссылками на национальный принцип. Там, правда, уже несколько веков подряд большинство составляли поляки. Но численно второй национальностью были галичане.

Галицкое и Волынское княжества официально откололись от Руси ещё в 1197-м. Дальнейшие превратности европейской истории привели регион сперва под литовское господство, затем под польское, далее под австрийское и после Первой Мировой вновь под польское. На протяжении большей части этих перетасовок коренные жители считали себя русскими. Но в последней трети XIX века Австрия оказалась вынуждена конкурировать с Россией в зоне её интересов — Балканах — и для улучшения своих конкурентных позиций принялась всею своею государственною мощью раскручивать польскую идею отделения украинцев от остальных русских.

Галичина — восточный склон Карпат — стала полигоном политического эксперимента. К концу Первой Мировой те галичане, что не соглашались признать себя нерусскими, либо ушли с российской армией, пару раз занимавшей эту окраину, либо были истреблены в концлагерях. Самый известный из них — Талергоф. Талергофский альманах — четырёхтомник воспоминаний тех, кому посчастливилось там выжить — страшно читать даже после всего известного нам об Освенциме, Дахау и прочих Берген-Бельзенах: в Первой Мировой немцы зверствовали немногим менее старательно, чем во Второй.

Уже к началу нашей Гражданской войны значительная часть галичан считала себя не просто украинцами, а эталонными. Не зря большевики приглашали галичан обучать украинству жителей юга Руси, объявленного Украинской Советской Социалистической Республикой, а посему обязанного хоть чем-то отличаться от Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Да и поляки не возражали против расселения галичан по Волыни, доставшейся им по результатам войны 1920-го года.

Итак, включение Львовского воеводства в СССР (и его причисление к УССР) ещё можно было оправдать ссылками на принцип этнического разделения: к западу от этого региона русских — да и галичан — было совсем уж мало, а в нём они всё же бросались в глаза. Но Белостокское-то воеводство при чём? В нём русских — той их ветви, что с подачи всё тех же поляков именовалась белорусами — было ещё меньше, чем во Львовском (не говоря уж о том, что белорусы — в отличие от галичан — вовсе не агрессивны и не склонны к абсолютизации своего этнического статуса: по сей день немалая их часть обозначает свою национальность как «тутэйшия», то есть «местные»). Не зря после Второй Мировой войны Белостокское воеводство вернулось в возрождённую Польшу. Львовское осталось в СССР в основном потому, что в ходе войны галицкие наёмники немцев учинили в Галичине и Волыни резню поляков — естественной кормовой базы партизанского движения — и к окончанию войны эти земли по принципу Кёрзона никак нельзя было отнести к Польше.

 

Далеко не бесплатно

Земли, выступающие на запад от линии Кёрзона, достались СССР не за красивые глаза Джугашвили. Немцы получили очень щедрую плату.

В Станиславском воеводстве (ныне Ивано-Франковская область) издавна добывают нефть. Небольшая часть этого месторождения выступает на запад — во Львовское воеводство. Немцы потребовали от нас дополнительные — сверх ранее заключённого торгового договора — поставки нефти в количестве, сопоставимом с потенциальной производительностью всех галицких промыслов: четыре миллиона тонн ежегодно. И получили почти всё затребованное.

Для немцев сделка была выгодна. Галицкая нефть — тяжёлая, высокопарафинистая. Её и добывать трудно, и транспортировать, и перерабатывать. Мы же поставляли низкопарафинистую нефть — в основном из Баку и немного из Приуралья, где только начиналась разработка промыслов.

Нефтяной баланс самого СССР был тогда крайне напряжённым. Кавказские месторождения разбурены почти до предела, приуральские в начальной стадии освоения, о сибирских вообще никто не знал, в республике Коми нефть такая же тяжёлая и неудобная, как в Галичине. Вдобавок у нас тогда ещё не было технологий каталитической нефтехимии, да и обычный крекинг мало развит, так что высокооктанового бензина, жизненно важного для самолётов и автомобилей, выходило куда меньше ведра с бочки. Поэтому для нормальной работы мирного и военного транспорта приходилось изводить куда больше нефти, чем той же Германии, не говоря уж об Америке (там наши нефтехимические идеи довели до массового применения куда раньше, чем у нас самих). Словом, для нас цена Белостокского и Львовского воеводств была непомерно тяжкой.

 

Стартовая площадка?

Для чего же СССР пошёл на такие затраты? Неужто ради спасения от немцев не только русских, но и какой-то доли поляков? Вряд ли. Отношение поляков к нашей стране известно с незапамятных времён, и даже самый идеалистичный интернационалист никак не мог рассчитывать на их благодарность. Значит, были какие-то иные политические планы. А с учётом уже очевидного начала эпохи европейских войн (хотя тогда ещё никто не ожидал перерастания очередного мелкого конфликта во Вторую Мировую) — военно-политические.

В той части военно-исторической литературы, что мне уже удалось прочесть, два воеводства серьёзно заинтересовали разве что Резуна. Он счёл их плацдармами для подготовки (по версии Гёббельса) скоропостижного нападения СССР на Германию. Мол, оттуда можно быстрее добраться до важных регионов, не давая немцам времени на отражение нашего удара.

Между тем как раз для наступления на Германию эти плацдармы, протяжённые к западу от линии Кёрзона всего на несколько десятков километров, почти ничего не давали. Резун уверяет: наступление планировалось в основном быстроходными танками — БТ — со скоростью хода по шоссе порядка полусотни (в позднейших модификациях — чуть более семидесяти) километров в час. Понятно, в его сценарии два воеводства позволяли выгадать всего пару часов. С точки зрения серьёзной войны — мелочь, не заслуживающая внимания.

Впрочем, реальное наступление далеко не сводится к танкопробегу по шоссе. Двигаться должна громадная масса, состоящая из всех родов войск. Реальная её скорость в отсутствие противодействия — несколько десятков километров не в час, а в сутки. Выторгованные воеводства могли нам сэкономить пару суток наступления. Это уже достаточно важно, чтобы стоило призадуматься.

Увы, призадумавшись, всё равно приходишь к выводу: овчинка выделки не стоила. Неужто ради этой пары суток следовало устраивать торг с немцами, вызывая у них дополнительные подозрения? Переговоры — процесс взаимных уступок. Продвинувшись к западу от бесспорной границы, нам пришлось взамен дать немцам нечто иное. И скорее всего — не только в виде нефтеснабжения: кто знает, каковы были позиции сторон к началу сентябрьских переговоров?

Впрочем, и нефть — далеко не мелочь. Если бы мы её не отдавали немцам — сэкономили бы немало сил и средств. Значит, могли бы вложить эти силы и средства во что-то иное. Например, в более эффективную организацию снабжения вооружённых сил. Что позволило бы наступать быстрее и выгадать в конечном счёте больше, чем от вынесения войск на плацдармы.

Кроме того, в чисто военном отношении выступы опасны. Слишком уж легко окружить находящиеся в них войска ударами под основания выступов. В конечном счёте под Белостоком и Львовом примерно так и получилось. Да и позднее в ходе войны выступы оказывались мишенями фланговых ударов: вспомните хотя бы Курскую дугу! А уж выступ, чьё окружение можно готовить более года, несомненно обречён на окружение. И это понимали не только немцы, но и наши военачальники: значительная их часть обладала опытом Гражданской войны, где манёвров на окружение было едва ли не больше, чем во всей предшествующей мировой истории.

 

Глядеть надо шире

Смысл издержек, связанных с покупкой Белостокского и Львовского воеводств, становится понятен, если обозреть всю местность. Карпатские горы южнее Львова достаточно труднопроходимы не только для техники, но даже для пехоты. Припятские болота к северу и востоку от Белостока в планах всех генеральных штабов — российского имперского, германского имперского (в обеих мировых войнах), советского — считались вовсе непроходимыми.

Правда, генерал армии Казимир Ксаверий-Юзефович Рокосовский (через одно «С»: в большинстве европейских языков, пользующихся латиницей, буква «S» перед гласной обозначает звук «З», так что звук «С» обозначается сочетанием «SS») в июне 1944-го сумел провести через Припятские болота войска Первого Белорусского фронта. Но этот манёвр даже сам Рокосовский счёл подвигом, хотя исследовал местность и обучал войска по меньшей мере два месяца. Операция началась 1944.06.22, а уже 1944.06.29 Рокосовский получил несомненно заслуженную бриллиантовую звезду маршала Советского Союза.

Понятно, в 1941-м никто — в том числе и Рокосовский — не мог себе представить возможность удара ни через Карпатские горы, ни через Припятские болота. Но вот между ними проходит естественный коридор, очень удобный для наступления. Причём в любую сторону.

Немцы в 1944-м ждали удара через коридор между Белостоком и Львовом. Соответственно укрепили его. Потому и пришлось Рокосовскому выходить через болота в тыл немцам и отсекать их от снабжения.

Если бы мы в 1941-м попытались бить немцев с Белостокского и Львовского плацдармов — снабжать наши войска также пришлось бы через коридор. При этом сам коридор довольно долго оставался бы доступен для немецкого удара, дезорганизующего всё наше снабжение. Ещё и поэтому предположение Резуна о наступательной цели приобретения двух воеводств явно несостоятельно. Куда выгоднее было бы наступать через коридор между ними, заодно прикрывая свои коммуникации самими наступающими войсками.

Итак, коридор между Белостоком и Львовом — естественное место удара.

 

Бить надо не в лоб

Остановить наступление встречным ударом практически невозможно. Наступающие войска могут перегруппироваться на ходу и обойти движущиеся им навстречу заслоны, когда те ещё не успели занять устойчивую позицию. Разве что на Западном фронте Первой Мировой, где наступающие двигались пешком, а резервы перебрасывались по железным дорогам, удавалось выстроить новый участок сплошного фронта сразу за местом прорыва. Но к началу Второй Мировой манёвренность войск резко выросла. А при равной подвижности наступающий обретает преимущество перед обороняющимся, поскольку сам выбирает путь. В частности, между Карпатскими горами и Припятскими болотами достаточно места, чтобы парировать манёврами любой контрудар.

Зато ударом с фланга задержать прорыв несравненно легче. Войска сосредоточены на острие наступления, фланги защищены куда слабее. А войска, отсечённые от тылов, лишаются снабжения и очень скоро оказываются вовсе небоеспособны. Единственный шанс наступающего — достичь вражеских тылов до того, как его собственные фланги окажутся под ударом.

Если направление возможного удара известно заранее — можно заблаговременно собрать там войска для фланговых ударов. И тогда попытка прорыва превращается в авантюру с ничтожными шансами на успех. Правда, немцы, признанные непревзойдёнными мастерами тактического манёвра ещё со времён короля Пруссии (1740–1786) Фридриха II Фридрих-Вильхельмовича Хохенцоллерна, прозванного Великим за множество выигранных сражений, могут и в таких условиях рисковать. Но всё же к отражению удара через коридор следовало подготовиться заблаговременно.

 

Плацдармы для обороняющихся

Отчего же не нанести удар по немецким флангам на восточном конце коридора? Ведь там хватит пространства для любой оборонительной группировки.

Зато и немцы смогут пройти сам коридор беспрепятственно. А уже на выходе из него выбирать время и место удара. Ведь ни у гор, ни у болот нет чётко очерченной границы. Можно ударить по центру — а можно и просочиться через низкие предгорья или не слишком топкую часть сети мелких речушек.

Если ждать немцев на границе, установленной поляками в 1920-м, прикрывать от прорыва придётся несколько сот километров. Как ни группируй войска — можно и не поспеть к началу прорыва. А как только немцы прорвут неизбежно тонкие заслоны и выйдут на оперативный простор — начнётся та самая прогулка по тылам, какую наши военачальники устраивали ещё в Гражданскую.

Немцы как раз наш опыт и учитывали, разрабатывая свою технологию блицкрига — молниеносной войны. Всё тот же Хальдер назвал основой для этой разработки подробное изучение образа действий крупнейшего в мире крупного подвижного соединения — армии Будённого. Она зовётся Первой Конной. Но фактически конно-механизированная (как во Второй Мировой — корпуса Льва Михайловича Доватора и Иссы Александровича Плиева). В боевых порядках Будённого действовали не только лихие рубаки на лихих конях, но и многие сотни тачанок с пулемётами (в ту пору основным был пулемёт Хайрэма Стивенса Максима — от тряски на неподрессоренной повозке его подвижный ствол расшатывается, да и в сложных сочленениях станка образуются люфты, так что кучность огня можно сохранить только на повозке с рессорами), и десятки бронеавтомобилей. Да и в межвоенный период теорию глубокой — захватывающей не только передний край, но и всю глубину построения противника — операции разрабатывали прежде всего у нас, а уж во вторую очередь в Германии. Просто немцы раньше нас — в Польше, а потом во Франции — провели такие операции, так что к началу Великой Отечественной были опытнее нас. Когда и мы накопили достаточный опыт, уже немцы не могли отразить наши глубокие операции — от контрнаступления под Курском до самого конца войны.

Поэтому наши военачальники ещё в 1939-м прекрасно понимали, как будет развиваться немецкое наступление. И знали: остановить его можно только на входе в коридор, а не на выходе. Вход достаточно узок, чтобы вражеские войска не имели свободы манёвра. И захлопнуть его можно за день–два.

Но немцы неизбежно сосредоточили бы для прорыва десятки дивизий. Фланговый контрудар требует сопоставимых сил. Разместить их непосредственно в Карпатских горах и Полесских болотах невозможно. Потому и понадобилось выторговать у немцев равнинные участки к западу от входа в коридор. Пусть и дорого — зато надёжно. А если немцы не рискнут лезть в подготовленную ловушку — тем лучше: на западной границе СССР не так уж много выгодных для наступления участков, и почти все перекрываются ещё проще коридора.

Только логикой подготовки флангового контрудара и можно объяснить советскую покупку Белостокского и Львовского воеводств. Все прочие виденные мною объяснения стыкуются с реальностью ничуть не лучше вариаций Резуна на тему Гёббельса. А ведь ещё Уильям Скотт Шёрлок Зайгёрович Холмс сказал: отбросьте всё невозможное — и оставшееся будет верным, даже если кажется совершенно нелепым.

Итак, установленная договором от 1939.09.28 западная граница СССР однозначно доказывает: ещё в 1939-м советские руководители прекрасно понимали неизбежность германского нападения, знали по меньшей мере одно место предстоящего удара, готовились остановить этот удар сразу после его начала.

 

Непопадание в зазор

Отчего же заблаговременный контрманёвр провалился?

Во Второй Мировой войне была механизирована лишь небольшая часть вооружённых сил. Поэтому наступление, как правило, состояло из двух фаз.

Сразу после прорыва линии фронта сравнительно небольшой моторизованный авангард отрывается от основных сил и быстро уходит в глубокий прорыв. Его задача — как можно скорее добраться до незащищённых тылов. Там можно гулять во все стороны одновременно, дезорганизуя снабжение и тем самым ослабляя вражеские войска.

За авангардом в прорыв идёт основная масса войск — пехота с артиллерией. Она движется сравнительно медленно. Зато многочисленна и потому может асфальтовым катком давить подкрепления, перебрасываемые на закрытие прорыва. В конце концов пехота окружает прифронтовую группировку противника, скованную боями. Так достигается главная цель наступления — выведение из строя большей вражеской силы, чем истраченная собственная.

Важно, что при двухфазном наступлении между авангардом и основными силами неизбежно образуется зазор — просто потому, что движутся они с разными скоростями. Если ударить в этот зазор, можно с минимальными собственными усилиями отсечь авангард. Тем самым он сам лишается снабжения. И очень скоро становится небоеспособен: танки без топлива не ходят, пушки без снарядов не стреляют. Пехота же натыкается на вновь возникший перед нею заслон уже в тот момент, когда он — без помех, ибо в зазоре почти никого нет — уже сформирован и достаточно плотен. Ей приходится тратить на его преодоление новые силы — и, главное, новое время. Если за это время авангард исчерпает возимые ресурсы — он оказывается вовсе потерян.

Итак, идеальный способ борьбы с прорывом во Второй Мировой — фланговый удар в зазор между авангардом и основными силами.

Но достижение такого идеала требует не только высокой подвижности, но и точного расчёта. У нас же было плохо и с тем, и с другим.

Разница в подвижности советских и немецких войск в тот момент вовсе трудновообразима для нас, привыкших к нынешней сплошной моторизации. Я в своё время посвятил ей отдельную статью. Чтобы не повторяться, привожу её в приложении. Понятно, такую разницу можно возместить только идеальной точностью движения. Расчётный график надо неукоснительно соблюсти.

Между тем советские войска летом 1941-го при всём желании никак не могли соблюсти график контрудара, предварительно рассчитанный осенью 1939-го и с тех пор лишь незначительно уточняемый. Ведь за эти почти два года подвижность наших танковых соединений упала в разы.

Весной 1940-го — по опыту наших боевых действий в Испании (на тамошней гражданской войне) и в Финляндии (при смещении государственной границы на безопасное расстояние от второго по величине и экономическому значению города нашей страны) — на вооружение приняты новые танки: Т-34 и КВ. Производство предыдущих типов танков (за исключением разве что лёгких разведывательных плавающих танкеток с противоосколочной бронёй и пулемётным вооружением) остановлено. Вооружённые силы заказывали только запасные части к ним, дабы колоссальный парк накопленной техники (на ходу — около двадцати тысяч гусеничных бронеобъектов, да ещё несколько тысяч в полуразрушенном состоянии, в качестве учебных пособий) сохранял хотя бы минимальную работоспособность до полной замены новым оружием.

К сожалению, нашей промышленности, насчитывающей в основном менее десятилетия от роду, не хватало сил для одновременного освоения новых изделий и производства старых. Заказы на запчасти не исполнялись. Уже к середине 1941-го армейские склады полностью исчерпаны. Вдобавок ломались чаще всего примерно одни и те же детали. Поэтому ремонт по принципу «из двух калек собрать одного инвалида» также стал невозможен.

Между тем у новых танков и ошибки были новые. Слишком многое трудно предвидеть даже опытному конструктору — а почти все наши инженеры тогда ещё не успели набрать опыт. В результате большинство «детских болезней» техники удавалось выявить и устранить только в процессе эксплуатации.

Например, техническое задание на дизель В-2 (на нём ходили и Т-34, и КВ) содержало пункт: до запуска в серийное производство хотя бы один опытный образец должен на заводском стенде отработать без поломок 100 часов. Фактически же этот результат достигнут только к концу 1943-го — до того рекорд был около 70 часов. В полевых же условиях чинить двигатель приходилось в лучшем случае через 35 часов зимой и через 25 летом.

Кстати, причину такой разницы выявили американцы в 1942-м. Они тогда попросили нас предоставить по одному образцу всех наших танков, дабы самим понять, как должен выглядеть современный танк. Их собственные разработки к тому времени были чудовищами, порождёнными сном инженерного и военного разума. Зато «Шерман», построенный по образу и подобию Т-34, оказался довольно удачен (хотя из-за американской тяги к комфорту заслужил прозвище лучшего танка для межбоевого периода: был просторен и удобен, зато величина делала его легко уязвимым).

Мы отправили в Соединённые Государства Америки по одному танку каждого типа прямо с конвейера. На главном тамошнем танковом полигоне у города Абердин их всесторонне испытали. Советский военный атташе ознакомился с результатами и оперативно сообщил их в СССР для дальнейшего учёта в работе наших конструкторов. Американцы отметили многие дельные стороны наших танков. Но указали и несомненные недостатки — прежде всего малый обзор и низкое качество оптики.

Особого же внимания удостоился воздушный фильтр двигателя: по мнению американцев, такую конструкцию мог спроектировать только саботажник. Корпус фильтра наполнен проволочной пружиной, уложенной аккуратными кольцами. Проволока смочена тонким слоем масла. По авторскому замыслу, проходящий между витками проволоки воздух завихряется, и пылинки прилипают к маслу. На заводском стенде это ещё как-то работает. Но при движении танка тряска нарушает аккуратность укладки. Где-то пружина сбивается в комки, вовсе не пропускающие воздух. Где-то, наоборот, образуются громадные зазоры, где воздух проскакивает вместе с пылью. Она, как наждак, разрушает соприкасающиеся поверхности цилиндров и поршневых колец. Летом пыли больше, чем зимой — вот двигатель и служит куда меньше.

Это — лишь один из множества примеров «детских болезней», вполне устранённых лишь на рубеже 1943–4-го годов — в конструкциях Т-34-85 и ИС. Но и по нему видно, сколь скромны были возможности новых танков в 1941-м.

Вдобавок в те времена танки не были толком радиофицированы. Передатчики ставились только на командирских танках. Подчинённые — 3–4 танка на один командирский — располагали только приёмниками. Не по чьему-то злому умыслу: наша радиопромышленность пребывала ещё в зачаточном состоянии, поскольку было слишком много задач куда насущнее.

Следовательно, если танк ломался по дороге — нельзя было оставить с ним нескольких ремонтников и распорядиться: починитесь — догоняйте. Без радио неведомо, куда догонять. Приходилось останавливаться всему подразделению — в лучшем случае роте. Поломки же были столь часты, что танки стояли куда дольше, чем двигались. Результирующая скорость марша составляла всего 10–15 км/час. Тогда как в 1939-м нормой считались 20–25 км/час для танков сопровождения пехоты — от лёгкого Т-26 до сверхтяжёлого штучного (их сделано всего 69) Т-35 — и 30–35 км/час для самостоятельно маневрирующих БТ.

Понятно, все расчёты на контрудар рассыпались. Когда наши танковые корпуса, заблаговременно сосредоточенные на белостокском и львовском плацдармах, подошли к границам коридора наступления, там уже была немецкая пехота, густо нафаршированная артиллерией. Правда, немецкие 37-мм противотанковые орудия не брали броню КВ и лобовую броню Т-34. Но большинство танков той поры эти пушки прошивали без труда. А с немногочисленными новинками разбирались стволы покрупнее. В частности, зенитки организационно входили в состав немецких ВВС (и поэтому зачастую даже не указываются в сводках состава сухопутных войск), но фактически сопровождали пехоту на марше. 88-мм немецкая зенитка (и 85-мм советская, использующая тот же патрон — одну из последних совместных советско-германских разработок, сделанных до того, как умеренно левое руководство Германии сменились нацистами) до последнего дня Второй Мировой справлялась с бронёй любого танка — хоть нашего ИС, хоть немецкого «Тигра».

Известный российский военный историк Алексей Валерьевич Исаев подробно изучил манёвры советских танковых корпусов, метавшихся вдоль белостокско-львовского коридора в надежде отыскать хоть какой-то зазор для прорыва. В этих метаниях безнадёжно растрачены моторесурс и топливо. В конце концов несколько тысяч танков буквально растаяли без особого успеха.

Вообще пехотную позицию с артиллерией нельзя атаковать одними танками. Нужно их сочетание с собственной артиллерией (в основном — гаубичной, способной поражать укрытого противника навесным огнём) и пехотой (она замечает цели куда быстрее танкистов и либо уничтожает их собственным огнём, либо трассирующими пулями указывает танкам направление стрельбы). Но у нас — в отличие от немцев — не было опыта такого взаимодействия. По довоенным же представлениям танк считался универсальным оружием, способным самостоятельно решать едва ли не все возможные на поле боя задачи. Наши танковые корпуса имели — в расчёте на один танк — в несколько раз меньше пехоты и артиллерии, чем немецкие. Потому и не удались нам удары по немецкой пехоте, вошедшей в коридор, потому и приходилось судорожно искать бреши.

 

Новые планы

Правда, техническая причина — на мой взгляд не единственная. Была ещё одна: наше стратегическое мышление оказалось слишком глубоким.

С чисто экономической точки зрения наивыгоднейшим для немцев было наступление на Украине. Причём не только к северу от Карпат — через коридор между Белостоком и Львовом. В 1940-м — после немецкого разгрома Франции — Румыния, ранее ориентированная на Францию (не зря жители Бухареста именуют свой город маленьким Парижем), переключилась на союз с Германией. Так что немцы обрели не только устойчивый источник нефтеснабжения, но и громадный плацдарм в междуречье Прута и Серета.

Украина — самые плодородные земли нашей страны, громадные залежи полезных ископаемых (так, уже в 1943-м Хитлер требовал до последней капли крови удерживать Никополь, дабы успеть вывезти оттуда чем побольше марганца — незаменимого компонента стали танковых гусениц), один из крупнейших в Европе промышленных районов. Захват Украины не только резко сокращал советские возможности, но и добавлял Германии едва ли не больше, чем она к тому времени уже получала от Чехии (где была третья в Европе военная промышленность) и Франции (где сделан по меньшей мере каждый пятый автомобиль немецких вооружённых сил).

Второе по важности направление удара — северное: через Прибалтику на Ленинград. Столица Российской империи не только сохранила первоклассную промышленность, созданную до революции, но и существенно умножила и обновила заводы. А за нею — путь подвоза грузов из созданного в годы Первой Мировой незамерзающего порта Мурманск. Пройдя южнее Ленинграда, немцы отключали изрядную — хотя и не столь значимую, как на Украине — часть нашего экономического потенциала.

Прорыв же в центре выглядел на таком фоне нецелесообразным. Белоруссия ещё не была общесоюзным сборочным цехом. Её сельское хозяйство также заметно уступало украинскому. Движение же наполеоновским маршрутом — через Минск и Смоленск на Москву — представлялось авантюрой. Даже если бы белостокско-львовский коридор не удалось закрыть, у нас хватало сил для множества последующих фланговых ударов. Да и рубежом обороны можно сделать едва ли не каждую реку (о немецких быстросборных и понтонных мостах наша разведка, к сожалению, узнала с изрядным запозданием).

Марксизм учит ко всему подходить с экономической стороны (по моему опыту, этот подход чаще всего срабатывает эффективно). Естественно, наше высшее политическое и военное руководство рассчитывало прежде всего на экономически разумные шаги противника.

Поэтому основные силы советских войск располагались на флангах. По этой же причине директивы народного комиссариата обороны от 1941.06.13 и 1941.06.18 оказались в полной мере исполнены во фланговых приграничных округах — Ленинградском и Одесском, в основном исполнены ближе к центру границы — в Киевском и Прибалтийском округах, а в самом центре — в Белорусском округе — вовсе не исполнялись.

Существование этих директив доселе официально отрицается. Во время войны сообщение об их неисполнении могло вызвать подозрения в измене значительной части военачальников, что существенно ослабило бы боеспособность. А после войны сами генералы и маршалы вовсе не желали пристального изучения своих предвоенных ошибок. Только в последние годы историкам удалось реконструировать и сам факт отдачи распоряжений, и их содержание. Основой для реконструкции стали действия разных округов — в том числе и полное бездействие Белорусского.

По этому поводу многие подозревают командующего Белорусским округом генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова в измене. На мой же взгляд куда вероятнее банальная нераспорядительность. Павлов, исходя из предвоенных расчётов вероятнейших направлений немецкого удара, мог полагать, что в запасе у него есть несколько дней: по его округу либо вовсе не ударят, либо нанесут сравнительно слабый отвлекающий удар, а всерьёз начнут драться, только когда их притормозят в экономически выгодных районах.

Увы, немцы ориентировались прежде всего не на экономику.

Правда, у них ко времени нападения на СССР хозяйственных возможностей было куда больше, чем у нас. Практически вся континентальная Европа оказалась под их контролем. Немногие оставшиеся нейтральные страны — Испания, Швейцария, Швеция — торговали с ними сами, да ещё и были каналами поставки стратегически важных товаров из других частей света. Так, Соединённые Государства Америки перекрыли поставку своей нефти через Испанию в Германию только в 1944-м, когда сами готовились к высадке во Франции.

Да и людской потенциал Германии оказался куда выше нашего. Ведь нам надо было не только воевать, но и работать — на полях и заводах. Немцы же могли заменить немалую часть своих рабочих завезенными из покорённых стран, да ещё и разместить там заказы на многие нужные им изделия. Благодаря всему этому доля мобилизуемых в немецком населении была куда выше, чем в советском.

Кстати, практически весь мобилизационный потенциал Германии в конце концов исчерпался. Не от хорошей жизни к концу войны под ружьё забривали детей, инвалидов (во Франции ещё в 1944-м оказалась целая дивизия страдающих хроническими заболеваниями пищеварительного тракта — их туда отправляли отъедаться), стариков. Правда, немецкие исследователи утверждают, что в боях погибло от 2.8 до 4.2 миллионов. Но первого же взгляда на фольксштурм (в переводе — народная буря: немецкие пропагандисты ещё в эпоху наполеоновских войн придумали красивое название ополченцам) достаточно, чтобы признать эти лукавые числа следствием откровенно нелепых манипуляций. В частности, данные о потерях германских вооружённых сил в 1945-м объявлены вовсе утерянными. А любой умерший более чем через трое суток после попадания в госпиталь считается у немцев не боевой, а гражданской потерей. С учётом подобных манипуляций суммарные немецкие боевые потери (с попавшими в плен в ходе боёв) оцениваются по меньшей мере в 6 миллионов. Да ещё около миллиона потеряли в боях с нами союзники Германии. Для сравнения: наши потери составили менее 8 миллионов в боях и ещё 4–5 миллионов пленными (правда, более половины наших пленных в немецком плену погибли — в основном от голода и непосильного труда, как и миллион немецких пленных в английских и американских лагерях — тогда как в нашем плену погибло менее седьмой части взятых нами немцев и их союзников). Таким образом, соотношение потерь, мягко говоря, далеко от расхожей формулы «своею кровью утопили, своими телами завалили».

Немцы хорошо представляли себе последствия затяжной войны — даже успешной для себя. Поэтому с самого начала рассчитывали только на окружение вражеских войск в приграничном сражении. По их предыдущему опыту этого хватало для капитуляции любого противника. Польское правительство, включая верховного главнокомандующего маршала Эдварда Томашевича Рыдза, в панике бежало из Варшавы в Брест, как только обозначились первые признаки проигрыша приграничных боёв (а когда немцы прошли половину пути до Варшавы, всё руководство перебежало в Румынию, и уже оттуда Рыдз приказал польским войскам не сопротивляться советским: этот приказ, как и все предыдущие, исполнен далеко не всеми). Французский верховный главнокомандующий Вейган (тот самый, кто помогал полякам в 1920-м) сообщил своему правительству о необходимости капитуляции уже на пятнадцатый день немецкого наступления. Советская же власть, по общезападным верованиям, была прямо враждебна своему народу — а посему должна исчезнуть при первых же признаках слабости. Тут уж долгосрочные манёвры с занятием экономически ключевых регионов кажутся вовсе ненужными.

Словом, немцы ударили там, где их не ждали. В полном соответствии с основами военного искусства: даже маловыгодный, но неожиданный манёвр куда эффективнее идеального, но ожидаемого. Отсюда и катастрофический провал Белорусского округа. А оттуда немцы ударили и во фланги. В ходе приграничного сражения им удалось окружить хотя и далеко не всю армию, но достаточно заметную её часть. Тактический немецкий расчёт в основном оправдался.

Правда, стратегический советский расчёт в конечном счёте также оправдался. В основном благодаря другому — тоже экономическому — шагу. Ещё в 1938-м — с начала третьего пятилетнего плана развития народного хозяйства — развернулось массовое строительство новых заводов в восточных районах СССР — Средней Азии, Сибири, Дальнем Востоке. Было совершенно ясно: ресурсов на достройку и запуск нескольких сот громадных предприятий в третьей пятилетке не хватит. Но это фактически не требовалось. Одновременно со строительством началась подготовка плана эвакуации. Его постоянно уточняли по мере возникновения новых заводов и площадок. Уже 1941.06.23 план эвакуации введен в действие. За несколько месяцев многие сотни заводов оказались сперва в поездах, затем на новых площадках. Там ещё не было стен: их возводили уже вокруг работающих станков. Но были мощные фундаменты, бетонные настилы и — главное! — коммуникации: от электропередач и теплоцентралей до железных дорог и аэродромов. Немцам достались разве что старые стены и пустые шахты. Наша промышленность, созданная неимоверными усилиями предвоенного десятилетия, уцелела и уже в начале 1942-го давала куда больше оружия и боеприпасов, чем перед войной. Мы завалили немцев не своими телами, а снарядами и бронёй.

Предвоенные ошибки — и в расчёте подвижности танковых соединений, и в определении направления главного удара — имели очень тяжкие последствия. Но не обесценили главного — стратегической правоты планов и готовности народа сплотиться вокруг власти, сознавая неизбежность её ошибок.

 

Но в главном-то он прав!

Этой фразой поклонники Резуна парируют любые указания на явные ошибки и несомненно сознательные подтасовки в трудах своего кумира. Как видно, он неправ именно в главном: утверждении о советских агрессивных планах. Покупка Советским Союзом у Германии двух воеводств с преобладающим польским населением — белостокского и львовского — безоговорочно доказывает: советская власть знала о предстоящем нападении Германии, готовилась его отражать, но никоим образом не намеревалась бить первой. То, что нам не удалось исполнить этот защитный план в полной мере — вовсе не повод обвинять наших руководителей ни в недальновидности, ни в коварстве.

 

Приложение

Колёса блицкрига

 

Источник — http://awas.ws/


Система Orphus
Рубрика: Статьи

обсуждение


оставить комментарий или два